Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

субботу. Александр Иванович учился на месячных курсах в Москве. Валентина почти в каждый приезд ночевала у Мильковских. Рассказывала, как они в деревенском пруду ловят раков, как навострилась ездить верхом на лошади. Она пополнела, груди, бедра налились. Кожа над глазами чуть припухла, а губы были пунцовыми. Все это вдруг заметил Степан, когда однажды, вернувшись с дежурства, застал ее перед трюмо в горнице. Она была в вязаном коротком платьице, которое еще более укоротила. Через зеркало она видела, кто пришел, но не обратила на Степана никакого внимания. Разглядывая себя, трогала живот, груди. Степан уставился на нее.

— Что новенького, Степа? — спросила Валентина, продолжая смотреться в зеркало.

Он покраснел.

— Ничего, — произнес он и вышел вон. Он был не в казенной форме, а в сшитой на заказ. Забыв об этом, принялся чистить хлев. И все бранился про себя, ворчал и вздыхал.

— Вот тебе на, — очнулся он от голоса жены, вернувшейся с работы, — уже в хорошей форме навоз убираем! Великолепно! Что же, гляди, богатым будешь, как и Авдеич!

Даже то, что она с укором упомянула отца, не задело Степана на этот раз.

— Ох, Аленушка, я и забыл, забыл совсем! — засуетился он, бросил вилы на сено, поцеловал жену.

Убежал переодеться. За обедом на Валентину старался не смотреть. Но она будто магнитом тянула его взгляд к себе. Это было мучительно. Он стискивал зубы, сводил брови, то и дело надувал щеки. Всегда сухие ладони его потели. После обеда он сразу отправился прогуляться.

Теперь он стал послеживать за ней. Она тогда дружила с двумя иногородними студентками, имен их Степан не знал. И он заметил, что часто с ними бывал Володька Гридасов с Пушкинской улицы. В разговоре дома Валентина часто упоминала его. Из ее слов выходило, что он отличник, но в жизни какой-то глуповатый и смешной. Все время водится с девушками, ухаживает за ними. Но никто на него не обращает внимания.

— Такой тютя, такой недотепа, что даже наша Надька Хлопкова не видит в нем парня! Он ухаживает за ней, а сам двух слов связать не может!

И о чем бы веселом она ни рассказывала, всякий раз фамилия этого недотепы и тюти слетала с ее языка.

Алена как-то заметила:

— Слушай, Валька, что, у вас в группе один этот недотепа Гридасов? Больше парней нет?

Валентина стрельнула в нее, в Степана своими синими глазами. Засмеялась.

— Много их! — протянула она. — Да все такие же, как и он. Еще и хуже. Лентяи. Он хоть отличник, а они все лентяи. — И стала говорить о том, как трудно теперь учиться в техникуме. Что вот, мол, они скоро закончат учебу, а многие плохо учатся. И бог ведает, какие из них получатся специалисты.

По ночам участковые дежурят в городе редко. Нечего делать. Только на вокзале постоянно находится кто-нибудь из городской милиции вместе с линейщиками. И в отделении с Пушковым всего двенадцать милиционеров. Когда в районе случится ЧП и преступник скроется или из области сообщат о возможном появлении в городе какого-нибудь беглеца, тогда дежурят круглосуточно. Попарно. Двенадцать часов (ночью) отдежуришь — сутки отдых.

Как-то в деревне Погремецкое из ревности парень зашиб до смерти своего соперника и скрылся.

Ночи здесь темные, но зато светлеет рано: в третьем часу улицы просматриваются далеко. Степан дежурил в ночь. Он горел желанием сцапать беглеца, чтоб хоть как-то проявить себя. Готов богу был молиться, чтоб ревнивец в потемках заглянул к кому-нибудь из своих знакомых в городе. От горсовета он ходил к базару, возвращался, то и дело останавливаясь и прислушиваясь. Спешил к мосту, прислушивался там. И торопился обратно. За ночь он устал. Но, кроме собак, парочек на лавочках, любовных вздохов и хихиканий за заборами, ничего он не заметил и не услышал.

Уже когда посветлело, он вдруг увидел фигурку на другой стороне площади. Фигурка вроде бы кралась в сторону Пархомовской улицы. Степан бегом обогнул площадь. Затаился в кустах желтой акации. Это была Валентина. Она не кралась, а двигалась так, будто скользила осторожно на коньках, и напевала.

— Валька, ты? Откуда?

Она вскрикнула от неожиданности.

— Где ты была?

— Ох, Степан, напугал ты меня! — справилась она с собой, узнав Степана. — Была у подруг, хотела домой зайти. Да поздно. — И она побежала.

Иногородние подруги ее жили в общежитии, оно рядом с техникумом. А она шла с противоположной стороны, от своей Чумаковской улицы.

«Телки шалые, — думал Степан, — не спится им. Спали бы себе спокойно». — И он усмехнулся, увидев ее испуганные глаза, темные губы.

Стало совсем светло. Росы не было. Пастух Яков прогнал по Пархомовской свое жиденькое стадо. Пегий бык шел следом за пастухом и тихо стонал от негодования. Заметив Степана, бык остановился, уставился на него. Яшка стрельнул своим длинным кнутом, бык заревел и тронулся дальше.

Медленно выползло солнце из-за леса. В чистом и свежем голубом небе появилась стая парикмахера. Сделав круг, птицы стали на месте. Степан чуть заметно помахал руками. Он ждал, что какая-нибудь птица свернет стаю вправо или влево, разобьет ее. Но нет. Вожак Трехперый удержал стаю, и она незаметно набирала высоту.

Явился напарник Степана Курдюмов.

— Тихо? — спросил он.

Степан вздрогнул.

— Тихо. Одни шалавы чмокались на лавочках.

Степан отлично знал, что вовсе не шалавы целуются на лавочках. Но отзываться презрительно и грубо о гуляющих в потемках женщинах давно вошло в привычку местных мужчин.

По утрам лучи солнца освещают горницу Мильковских. Когда Степан вернулся домой, в комнатах было тихо.

— Ты, Степанушка? — спросила мать из своей комнаты.

— Я, — ответил он, снял шинель и замер.

Хрусталь сверкал тысячами искр в горнице. На ковре разметавшись лежала полуприкрытая Валентина! Господи! Казалось, он никогда не видел такой прелести. Сердце у него заколотилось, он поспешно сбросил сапоги, разделся, юркнул в спальню и прижался там к жене, целуя ее, будто ища в ней спасения.

Днем Степан чистил в хлеву, Валентина встала в дверях. Она была в Аленином халатике, и солнце освещало ее.

— Как дежурство, Степан? — спросила она, как ему показалось, слишком приветливо.

— Спокойно. — И он с силой ширнул лопатой под стену, куда стекала жижа.

— Как ты напугал меня давеча, — сказала она.

Он мельком взглянул на нее. Губы ее улыбались. Ее синие глаза, как Аленкины, в зависимости от настроения иногда превращались в серые. И теперь они были серыми и внимательно следили за Степаном.

«Вот напасть-то. — Степан быстрей шуровал лопатой. — Сестра жены, жена начальника, — билась мысль, — вот напасть. Да уйди же ты!»

— Ты сердишься